Утро в операционной

Я был на этом приеме.

Идет только пятая операция, но поскольку мы с вами отлично понимаем, что день, из которого я веду свой репортаж, давно прошел... Так вот, я присел в сторонке и слушал.

Человек сиди г и говорит двадцать минут. Она никогда не перебивает. Когда он кончил, она, чтобы проверить, верно ли поняла его, сама излагает его дело. За две минуты.

Ее метод: движение к простому. Клубок ли научной проблемы или житейское дело, тоже всегда запутанное и сложное, — она не притягивает, не приплетает все то, что еще можно бы притянуть и приплести (и это так соблазнительно иногда, так увлекательно, и женщины в особенности так это любят!), — наоборот, хорошо нацелившись, вынимает первоначальную суть, которая, как капля, проста,
И человек облегченно соглашается, что именно это самое ему и нужно.

А она без особого облегчения отмечает про себя, что, коль скоро определилось дело, придется заняться им... И это, пожалуй, еще не все, что ему нужно! Но обо всем сразу, о клубке, можно только разговаривать много, а так, по крайней мере, можно уже начинать действовать.

Добавьте чувство юмора. Если оно и здесь, в операционной, не изменяет, значит — неизменяющее. Она ничего не преувеличивает!
Другой характер. И, может быть, иной характер времени. Она не склонна к преувеличениям, и не склонна к изречениям, и не щедра на обещания. И не рвется в драку... разумеется, пока никто не нападает.
...Но где начинается истинно-сложное в людях — она пасует: она упрощает. Потому что думает, что люди — усложняют, перво-наперво — себя. Ей кажется, что цели и побуждения людей самые простые, но человек драпирует эту простоту кружевами из слов, однажды уверовав, что так красивее, солиднее или выгодней.

И когда она,- исходя из этого убеждения, берется извлечь из мира человека свою каплю истины… что ему нужно? какая вещь?., а ему нужна правда... то нет в этой капле ни света, ни цвета, ни вкуса, ни сути.

А как с ее методом движения к простому в науке? Когда там начинается истинно-сложное, ей, может быть, тоже недостает той широты?

На больших ученых заседаниях в Москве я не раз наблюдал, с каким полным вниманием она выслушивает доклады уж на такие удаленные от ее специальности темы... Никуда туда сама она не удалится, но с жадностью хозяйки дома, вечно припасающей и вечно опасающейся нехватки и осуда, она высматривает, что бы взять оттуда.

И так часами впитывает, сидя, как всегда, с прямым позвоночником, как будто и нет у кресла ни спинки, ни ручек.

А время, о котором здесь нельзя думать, — время идет. Выросли и уже твердо стоят на ногах ее ученики.

Двое из них работают сейчас в операционной одновременно с нею.

Григорий Васильевич Легеза, — в качестве ассистента его сменили, и он оперирует теперь на втором столе.

На третьем, который стоит в глубине операционной поперек, изголовьем к окну, работает Екатерина Ивановна Клюцевая.

Они пришли в 1950-м — группа молодых врачей. По возрасту Легеза был среди них старший.

Филатов дал им темы — выбрал из своих «списков идей» (были у него такие блокноты), и Легеза стоял у двери его кабинета, вчитываясь в то, что записал, и пытаясь хоть что-то в этом понять.
—       Что у вас такое? — спросил, проходя мимо, Давид Григорьевич Бушмич, крупный хирург, известный ученик — и по ряду работ соавтор — Филатова.
—       Непонятно, — отозвался Легеза и сам услышал, что это прозвучало жалостно.

Он был отставной гвардии майор, начальник разведки артиллерийской дивизии, породнившийся с медициной во время долгого лежания в госпиталях; недавний студент, совсем было растерявшийся вначале от тощего быта и толстых учебников; врач — без году неделя.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40