За общежитием для приезжающих врачей, между ним и той стеною из ракушечника, которая сзади ограждает институтскую территорию,— зеленый пустырек. Прежнего обширного пустыря краешек.
Справа — такая же, из желтого ракушечника, стена: вдоль переулка она идет к углу, на стык с той. Слева в отдалении — дом садовника со стожком перед ним; дальше — оранжерея (там в горшках и на земляных полках растет алоэ: для внутренних, институтских, нужд); дальше — виварий... Без спешки и как бы без цели, гуляя, по одному и по двое тянутся на пустырек больные. К вечеру, а солнечно. К вечеру, а жара, но затаенная надежда на прохладу. В углу, где смыкаются стены, устроен к задней стене подъем, покрытый асфальтом, крутой. Подняться — и стена по пояс. За нею — близко, рукой подать,— край земли. Бахромка пыльной травы по краю, и сразу в провале — море.
Оттуда, снизу, всею широтой оно поднимается к горизонту.
А там, на небосклоне, на горизонт поставленный, замер кораблик.
Какой мир... И как освещенный!
Мир за стенами больницы...
Это место зовется у больных «капитанский мостик». Сюда приходят вечерами, стоят и смотрят.
Смотрят, кто видит, и кто не видит — смотрят; а про кораблик — им скажут.
Женщины рядком сидят на длинной, из двух оструганных досок, скамье. Мужчины, сбившись кучками, перебирают новости и мненья, по временам вдруг возвышая голоса.
Другие молча стоят над морем.
Парнишка с забинтованным наискось правым глазом, транзистор в руке, беспокойно переходит от кучки к кучке; поставил транзистор на стену.
Впереди стена, и справа стена.
Этот ракушечник, если где-нибудь на стройке поднять осколок, рассыпается в пальцах, как халва.
Но нет стен тверже и выше этих.
За ними другой мир. Другой в том мире ритм, там жизнь катится по-другому.
По переулку прибывают и прибывают люди. Они спешат к обрыву, к морю. Где кончается переулок, видна короткая бетонная полоска — невидной отсюда лестницы в полтораста ступенек верх самой верхней. Ступив на нее, люди ловко исчезают.
А оттуда возникают те, кто смог оторваться от моря.
Великолепный детинушка, весь поросший легкой золотой шерстью, которая светлее его кожи, и в шоколадных шортах,— он шествует рассеянно и величаво, пощелкивая великанскими резиновыми подметками, а держась за палец его, отставая и бочком, плетется детка в кудрях, лет трех, до того уставший, что молчалив, и уморительно похожий на важного детинушку.
В красном улетающем халатике строгая женщина с косым разрезом глаз, а подняла взгляд — ох-ты! Черное пламя! И мужчина с нею, стриженый ежиком, настороженный, напружившийся, зло, с предостереженьем, озирающий каждого встречного. Береги ее, ежик, береги,— красавица! Где-то я уже видел ее...
Тоненькая девушка, не хрупкая, а гибкая, с тоненькою талией и песенкой-головкой, а наряд ее — загар, а сверх того — прескромный: два поперечных желтых, в голубых цветочках, перехвата — поперек сосков и поперек бедер.
Где я видел ту женщину?..
Они уходят от моря не одеваясь, стараясь подольше сберечь в себе, подальше унести с собой под неуемным работящим солнцем прохладу и негу моря...
Да здесь и видел. Ну, конечно. Здесь, по сю сторону стен, я видел ее — женщину из того мира.
Я эти глаза разглядывал в упор, надев бинокулярную лупу.
Да, пламя... Черный огонь...
А врач ревниво следил, разгляжу ли я при двойном увеличении, чего не смог так,— следы его работы. Как подумаешь, и вся-то его работа: чтоб стало, как было... И стало, черт его побери, искусника!
Ее выписывали.
За ней приехал муж, он взял отпуск, чтобы побыть здесь с нею — снова красавицей, как была,— и ей разрешили купаться.
Живите нормальной жизнью, сказали ей. Не забывайте то-то и то-то и то-то, а в остальном... Солнечных ванн — не надо. А купаться — ладно.
И она ушла в тот мир — жить, как все, не вечно у моря, не лежа на пляже, а жить нормальной жизнью, в которой никаких норм ни горе, ни радость не знают, и из радостей радость — работа, когда не влезает в нормы.
А уж это, наверное, каждый для себя решает — откуда брать силы: для чего они ему, и сколько ему их надо, и где их брать, столько.
Похоже на то, что откуда-то берется их больше, когда выбираешься не один, А с ближним, который доверился тебе.
Когда выбираешься с ним из трудного положения, из каковых трудных положений вся она и сцеплена, нормальная жизнь...
Э-эх, вон как оно просто!
Сел он, парнишка, на стену, перекинул ноги наружу — и, прихватив транзистор, спрыгнул.
И при этом зрячим левым покосился на меня: меня видели в белом халате, значит — врач; так вот, не схвачу ли его за картинку на заднице,
Не схвачу. Я уже и халат сдал в гардероб.
А только ведь это, дружок, еще не свобода. А только нарушение больничного режима. Оно тоже, конечно, отрада, но...
Это каждый с собой, в своей внутренней работе решает — как поступить и откуда брать для этого силы.
Главное: как быть с парнишкой?
Я бы согласился нести весь вес белого халата и шапочки в придачу, чтобы вывести его, одного, за эти стены.