Единственное отделение без названия: 8-е — и только.
Не то чтобы боялись испугать названием. Больной догадливей, чем сам хотел бы, а если придется говорить с ним об удалении глаза — придется называть вещи своими именами.
Но зачем оглушать перед дверью, за которой только и будут подыскивать вещи ее настоящее имя?..
Приезжает однажды чудак-человек.
Никто его сюда не посылал — сам приехал. (Должно быть, всех перехитрил.) И привез и предъявляет бумагу, с которой ездить-то, действительно, зачем же и куда. Не коротко, но ясно: «Не подлежащая оперативному лечению злокачественная опухоль верхней челюсти, проросшая в глазницу».
Больного смотрит Антонина Ивановна Пахомова.
И не видит оснований не соглашаться с бумагой. Вещь — названа, и вещь, ничего не скажешь, внушительная. Как еще глаз совсем не выскочил...
Нет оснований не согласиться, но проходит день, и другой, и она замечает, что только и делает, что не соглашается, хотя оснований нет как нет, а одни подозрения, они кружатся возле этого шрамчика на скуле, кружатся, не развертываясь в какой-либо мыслимый ряд событий, который связал бы старое ранение с теперешней болезнью, связь не прослеживается и не угадывается, но может существовать, но должна, но, как хотите, примириться-то уже невозможно, и на третий день она говорит ему:
— Буду вас оперировать. Вы согласны?
„И на операционном столе выясняется, что опухоль не злокачественная и вообще не опухоль, а вылезший в глазницу какой-то чудовищный бурдюк, наполненный жидкостью со слизью и разными разностями.
Это выясняется в первый день.
На второй операция продолжается с участием ларинголога, и к концу наступает ясность: до конца уничтожив, они мысленно полностью восстанавливают опасный заговор, медленно зревший — в виде медленного, но непрерывного накопления разных разностей — в удобном тайнике, в примыкающей к полости носа камере, укрытой в кости, почти замкнутой, а после того ранения — запертой.
Два дня и еще два дня...
Теперь он здоров, чудак. Из тех, знаете, чудаков, которым вынь да положь — жить.
Но ведь это случай какой-то совсем исключительный?
Конечно. Я и не собираюсь внушать, что стоит только доехать до Одессы, как рак перестает быть раком. Конечно, исключительный! Неповторимый.
Но если бы мы пришли в 8-е отделение... И если Пахомова, человек вообще довольно суровый, убедится, что пришли мы за правдой какая есть, а не какой хочется...
Если она начнет рассказывать, по-деловому скупо,— и вдруг, в душе негодуя на себя, увлечется... Если со шкафа в ее кабинете сойдут широкие каталожные ящики, уставленные конвертами, а из конвертов появятся фотографии больных до и после операции... Словом, если перед нами выстроится длинный ряд случаев,— мы во всех увидим черты того, неповторимого. Не в сути их, как хотелось бы, но в подходе к ним.
Мы увидим, что каждый раз, в накопленном ли опыте, в выросшем ли из него шестом чувстве, отыскивается основание вмешаться. Включая даже такие случаи, когда вмешательство, по предыдущему (и грамотному) приговору, бесполезно или невозможно.
Мы увидим, что никогда исход не предрекается, да и решение о характере вмешательства редко заранее изрекается. Хотя заметно обогатились способы разузнать все заранее (новый вид рентгенологического исследования — послойная рентгенография; ультразвук; радиоизотопы), решение в окончательном своем виде складывается в операционной.
А в операционной мы увидели бы... Что? Роковой поединок? Исступление последней попытки?.. Нет, не думаю, что это так выглядит. Пожалуй, и совсем не так.
...Пахомова разрезает кожу век, чтобы пройти в глазницу.
А в глазнице — там чего-чего не бывает: и разнообразные злокачественные; и, чаще, доброкачественные (что не значит, однако, добропорядочные — все равно зловредные); и такие вот «ложные опухоли»... Она ложная, а глаз высадит взаправду!..
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52