Впрочем, ее больше смущает другое. Мало же бросить клич: принимайте, полезно! Надо еще иметь способы выявить, какой будет результат.
Ну, раз ее это заботит — она этим займется. Т. е. усадит этим заниматься. А вы как думали! И усадит, коли нужно. Будьте уверены. Она твердо держит в нежных руках.
И когда за что-то берется — не бросает на полпути.
Насколько я понимаю, это она ездила тогда к киевским геронтологам с предложением вместе заняться (им — в своей клинике) тканевыми препаратами.
Насколько я понимаю, это она в той же своей простодушной и как бы домашней манере, без казенщины, налаживала сотрудничество с университетом.
Однажды я слышал ее выступление в Москве (перед врачами разных специальностей): она говорила о тканевой терапии. Не сулила ничего чрезвычайного — и никого не поучала и не отчитывала. А просто напомнила, что есть и такие — весьма небесполезные в таких-то случаях — лекарства.
Кстати, сегодня я встретил ее (да, именно сегодня,— там, у фонтана, где ива), она шла из 3-го отделения и сказала мне, что явное улучшение у того больного, которому она недавно при мне назначила ФиБС. А болезнь такого сорта... Ничего другого как-то и не придумывалось назначить.
...Насколько я понимаю, она кое-что делает для развития тканевой терапии.
И, может быть, столько же полезно для развития тканевой терапии то, чего она с нею не делает: она не преувеличивает.
В данном-то случае это разумный подход, не так ли? И в любом другом, очевидно, тоже.
Нельзя корить за трезвость.
Я выхожу из лаборатории Соловьевой, огибаю строенье, вхожу другим ходом в него же и поднимаюсь к себе: тут и общежитие врачей.
Трое стоят у окна в коридоре.
— Почему вы не были на лекции? — встречает меня докторша из Черновиц.
Зачин многообещающий. Достанется сейчас и лектору, и лекциям, и циклам.
Она хороша собой, эта докторша, и веет от нее уютом, но почему-то — уж не поэтому ли? — она без роздыху держит себя в колкой самообороне. Система самообороны у нее такая: «Меня не удивишь — меня не проведешь».
— Прогулял,— отвечаю я (меня тоже не проведешь).— А это было интересно?
— Послушайте, даже и не знаю... это поразительно.
Вот тебе и раз. И не шутит? Ее — удивили? Чем?
Убежденностью. Ее удивила непоколебленная вера в тканевую терапию — при здравом отношении. Энтузиазм — без шор.
— А вы сами разве не назначаете тканевые препараты?
— Ну как же, как же... Ах! У нас, знаете, бывает, что и нечего назначить... Иногда — бывает.
Она училась в Харькове. Ее учителем в офтальмологии был один из виднейших ученых. И он говорил им: «Тканевая терапия — это признание бессилия врача. Помощь при беспомощности. Терапия отчаяния».
— И буду назначать, как назначала,— говорит докторша.— Но теперь — с другим чувством! — добавляет она, забывая на минуту, какая она бесстрастная и колкая, и неосторожно приоткрывая, что и она, младший ангел, не меньше жалеет больных, чем академик медицины, и так же хочет помочь и обязана, потому что она для своих больных такой же полноправный представитель медицины,— а когда не в силах помочь, так же горько чувствует себя виноватой...
Как!
Великий оптимист породил «терапию отчаяния»?
Ну... в том не было бы ничего небывалого.
Знаком равенства соединялись в сознании Филатова «оптимистический принцип» и «терапевтическая активность», оптимизм — и действие: решимость и уменье вмешаться и помочь.
А если есть только решимость?
Ведь бывает же так, в самом деле... Иногда...