Она руководила детским отделением с первого дня, а было оно открыто в 1945 году — когда восстанавливали институт. И уже в том, что открыли его, что организовали — поначалу, из-за тесноты, маленькое, на двадцать пять коек, но специальное отделение для детей,— сказалась чуткость к запросам жизни и движению науки.
До войны ведь не было такой отрасли: детская офтальмология. И вот она выросла — и значение ее признано всеми.
Но что же — мы, значит, пронеслись, наподобие сквозняка, прямо в конец длинного-длинного коридора, без сожалений минуя все двери по пути?
А за этими дверьми — лаборатории. А знаете ли, что изучается в этих лабораториях?
Зрение.
Хотят постигнуть за этими дверьми, как совершается процесс, называемый зрением.
Да ведь с этого, пожалуй, следовало начать!
Пожалуй. Надо было нам начать с того, как происходят и как сцеплены, по разным теориям, те химические, тепловые и электрические явления в сетчатке, с которых и зрение начинается; со споров о том, как расположены и работают отдельные слои и пучки нервных волокон, составляющие затем зрительный нерв, который, собственно говоря, не нерв, а белое мозговое вещество, и как работают невроны, составляющие зрительный путь, и сколько их там, собственно говоря...
Вы ведь не рассчитываете, что изучающие этот процесс вдруг выложат нам нечто бесспорное?
Небесспорное, положим, и заманчивее, но есть риск: войдя в эти высокие двери, мы уж никогда, пожалуй, оттуда не выйдем.
И начали мы с другого: с нарушений малоизученного процесса. С поломок и починок малоизученного устройства, предназначенного для того, чтобы изучать мир.
Теперь мы имеем представление, как дается и что дает человеку одна десятая и одна сотая зрения,— но не имели случая вспомнить, что дает человеку зрение.
А говорят — немало.
Старые учебники и новейшие сборники согласно утверждают: «Более 90% всей информации, поступающей в мозг человека, воспринимается глазами». Правда, недавно где-то мелькнуло: «около 80%». И тут разногласия... Впрочем, и так — немало; достаточно, чтобы люди, не дознаваясь, но догадываясь, что тут проценты нешуточные, особенно ценили (не скажу — оберегали) этот путь получения информации.
Даже скромная прибавка зрения — громадное приобретение.
Даже небольшой ущерб для зрения — это сразу большие потери. И сразу — большая тревога.
Сюда приходят встревоженные и удрученные люди.
И потому институт, не оставляя изучения самого механизма зрения, занимается тем, с чего и мы неслучайно начали: неисправностями. Всем, что угрожает зрению.
Уж так оно сложилось: вся медицина больше озабочена поломками и меньше — механизмом... Как ни странно.
Повествуя о врачах и даже о кроликах, которые ездят из Одессы в Москву и из Москвы в Одессу, я не рассказал вам, как один москвич некогда приехал в Одессу, чтобы остаться здесь навсегда.
Он не был москвичом по рождению, но был он московский врач — вот что важно.
Окончил медицинский факультет Московского университета.
Окончивши, проработал около трех лет в университетской глазной клинике, а потом почти четыре года — в глазной больнице на Тверской.
Потом его пригласили в Одессу. Пригласил старший товарищ и прямой учитель, московский приват-доцент Сергей Селиванович Головин, ставший в один прекрасный день одесским профессором: он был единогласно избран заведующим только что учрежденной кафедрой глазных болезней Новороссийского (т. е. одесского) университета.
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52