Но врачу, по его практическим задачам, накопленного почему-то недостает, и вот в нашем гордом веке он говорит: мало, а то и повторит: ничего.
А между тем... Подберите ноги. Ноги, говорю, ноги под скамейку!
А между тем идет больной.
Вздернув подбородок, он идет, переступая сторожко.
Какая бы ни была его беда, помочь ему надо сегодня же. Какая бы болезнь ни отемнила его глаза...
Есть свидетельство Филатова: успехи с пересадкой роговицы и та известность, которую он сам, в интересах дела, дал своим операциям (он не кивал на газеты),— вот что дало ему возможность организовать институт.
Но никогда это не был институт бельм. А был всегда, с самого начала и в самом широком смысле — институт глазных болезней.
...и тканевой терапии.
Вы не забыли, что таково и полное название его? Это, правда, не с самого начала. Но основатель института твердил: — Не умру, пока вот здесь на вывеске не будет: «...и тканевой терапии»!
На трех делах высится научная слава Филатова.
Первое — «круглый стебель»: изобретенный им в 1917 году метод аутотрансплантации кожи. Образованную двумя параллельными разрезами кожную ленту, сшитую трубочкой, перемещают, отсекая поочередно то один, то другой конец, не прерывая кровоснабжения, к поврежденному месту, и переселившаяся кожа служит пластическим материалом для воссоздания, например, обезображенных век — для этого понадобился стебель самому Филатову; но вскоре, как и предвидел автор, его метод вышел в большую хирургию и разнообразно используется поныне.
Второе — пересадка роговицы. Девяносто печатных работ, больше тысячи операций собственными руками и налаженная, направленная работа многих рук и голов.
А третье из главных дел его — тканевая терапия — выросло, нежданное, из второго.
Из мучительной тревоги (это не мои, это его слова), переживаемой каждый раз, пусть их тысячи, после пересадки роговицы. Из мучительного желания, из необходимости спасти операцию, когда трансплантат мутнеет...
Прозрачный кружок, с такой обдуманностью и выдумкой вставленный в серединку бельма (частичная сквозная, филатовская),— мутнеет... Да, так бывает, бывает... Все пропало!
А бывает вот как: мутный ободок бельма, оставленный вокруг трансплантата, светлеет.
Да! И так тоже! Бельмо вокруг — рассасывается. Грубоватая, простоватая рубцовая ткань постепенно превращается опять в то несравненное, что было когда-то на этом месте: в роговицу.
Как будто время двинулось вспять.
И оно, бывает, уходит вспять так далеко, что мутное окружие делается совсем прозрачным. Так что наезжающие коллеги спрашивают обиняками, пряча недоуменье: зачем пересадку-то делали?.. Не останься фотографий, пожалуй, и не поверили бы, что было бельмо.
Вот какое бывает небывалое явление...
Неужели те, кто делал пересадки раньше, не наблюдали его?
Наблюдали изредка.
А как объясняли?
Никак. Отнесли к «клиническим курьезам». Ах, в клинике чего не бывает...
Филатов первый удивился.
Он, правда, и наблюдал это явление чаще других — и обязан был этим, похоже, своему же новшеству: просветление бельма вокруг трансплантата чаще наблюдалось с той поры, как трансплантатом стала трупная, на холоде сохраненная ткань.
Какие-то в ней вещества особые, что ли...
Вот так и просунулась эта новая мысль. Поначалу не вполне свободная, самостоятельная: за ней еще вились, как неотсеченная пуповина, чужие догадки по иным поводам... Так она прорезалась.
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52