Там ничего не бывает неопасного; но мера опасности всякий раз другая.
И Пахомова начинает в той надежде и с тем расчетом, что на этот раз опасность не такая большая и что это начинается сравнительно небольшая операция.
Потом, буде явится необходимость, операция расширится; и для этого не придется начинать сначала: это учтено.
Потом операция, не маленькая, быть может, и еще расширится, быть может, развернется в грандиозную... Буде явится необходимость.
А не явится — не развернется и останется сравнительно небольшой. Под давлением необходимости — да. Но не под гнетом отчаяния...
Какие же результаты?
А результаты, если говорить о злокачественных опухолях, располагаются между двумя крайними точками.
В одной крайней точке — смерть больного через год-два после операции. Несмотря даже на самое грандиозное вмешательство: умирают от перемещения болезни в мозг, в печень, в легкие...
В другой крайней точке — сохраненное зрение. Люди живут после операции пять лет, иные и больше, иные существенно больше, сохраняя зрение — кто остаточки, а кто и отличное зрение на том самом глазу, в котором или за которым была опухоль (повторю: злокачественная). И это, очевидно,— благодаря осторожности вмешательства.
Имеющие дело с опухолями тоже, значит, стремятся действовать осторожно? Давно ли?
Да ведь никогда и не стремились действовать лихо. Но не так уж давно было: опухоль на радужке, у зрачка, — удаляют глаз; и еще лет десять, ну, пятнадцать назад: опухоль у корня радужки — удаляли глаз, и казалось—а как иначе?.. Теперь — удаляют опухоль.
Вообще-то в последнее время не диво услышать и от самих хирургов, что хирургическое лечение не отвечает сущности данного заболевания. Оставаясь, однако же, лучшим, какое есть...
Давно ли хирургия была самой популярной отраслью медицины! А теперь там и тут слышишь эту похвалу с гримасой: лучшее, что есть... пока... От нее по-прежнему ждут удач, но не решений. (Похоже, что новатор, первым пересадивший человеку сердце, был последний знаменитый хирург.)
Пока что хирургия царит в этом отделении, как всюду, где имеют дело с опухолями. И от царящего всюду правила — действовать решительно, «радикально»,— они отнюдь не отрекаются. А нож, смотрите, нож ведет себя все сдержанней, благоразумней... Так его, голубчика, воспитывают. В великой строгости держат.
Эти разрезы на коже век, чуть отступя от ресничного края, изобрела Пахомова: нашла, что они пропускают к опухолям глазницы кратчайшим путем, с наименьшими разрушениями.
И кроме того, говорит она, с ними хороший косметический результат: не остается заметных рубцов на лице...
Слушаю я это и соображаю: что она такое мне толкует? Какие рубцы, это ли здесь важно! Дело же идет о жизни!
Сообразил: то-то и оно. О жизни. Если б о смерти, тогда, конечно, неважно.
(Примечание. В 8-е отделение, поскольку оно располагает большим опытом операций на примыкающих к глазу областях, кладут также больных с повреждениями век и болезнями слезоотводящих путей — вещи тоже серьезные, но могут не иметь никакого отношения ни к каким опухолям. Так что отделение правильно называется: 8-е — и только.)
Не знаю... Может быть, лучше мне сделать так: спустившись со второго этажа, повернуть из вестибюля налево, в длинный-длинный коридор первого,— до конца и налево — в детское отделение...
Во всем этом доме, во всем этом деле — что важней, чем возвратить зрение ребенку?
И что труднее... Возвратить то, чего не было...
Потому что с некоторых пор острейшая проблема детской офтальмологии — врожденная слепота.
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52