Ах, кому и впасть в отчаяние, как не оптимисту! Сам-то он может и не заметить, ему-то, наоборот, покажется, что он открыл новый способ действовать — всеразрешающий, всепобеждающий...
Терапия отчаяния?
А как быть с той бессмертной мыслью, которая пронизала метод Филатова и которую он отстаивал, отстаивая метод? Пожалуй, назвать ее бессмертной не выйдет слишком громко: ей, по самому осторожному расчету, двадцать пять веков...
Вот как излагал ее Мечников:
— Я начну с факта общеизвестного, что... в большинстве случаев болезнь проходит сама собою.
Это из доклада Мечникова на VII съезде русских естествоиспытателей и врачей (Одесса, август 1883 года). Доклад назывался «О целебных силах организма» и представлял собой первое изложение клеточной (фагоцитарной) теории иммунитета. Начинался же он с объяснения, что новая теория дает пристанище издревле блуждающей мысли.
— История медицины показывает нам, что с древнейших времен в этой науке установлено было понятие о целебной силе природы, которая предохраняет человека от заболевания и устраняет болезненную причину.
Учение это было ясно выражено еще Гиппократом, как видно из следующих слов его: «Натуры — болезней врачи. Природа сама отыскивает пути без размышления; она достигает нужного без указания и учения». Это положение Гиппократ кладет в основание своей лечебной науки — терапии и поэтому советует врачу как можно более оберегать целебные силы природы. Особенно при острых лихорадочных болезнях он считает главнейшей обязанностью врача поддерживать телесную силу и, по возможности, меньше вмешиваясь в течение болезни, следить за правильным ходом ее и выжидать наступления кризиса. В силу этого он высказал требование, что врач должен «помогать или, по крайней мере, не вредить».
Итак, не вредить — целебным силам. И помогать — целебным силам. Оберегать их и поддерживать.
А что отвечал Филатов, если вслушаться внимательней, на упреки, что он представил тканевую терапию универсальным методом лечения — от всех болезней?
Отвечал, что человек может выздороветь (и без врача) почти от любой болезни, «даже, например, от чумы, если она не поразила легкие». И что, следовательно, «универсальный метод лечения — это сам организм с его защитными реакциями»; т. е. с его целебными силами.
Вот эти силы и приводит в действие тканевая терапия,— почему же должна удивлять ее. универсальность? (Не удивляет же, говорил он, диапазон оздоровляющего влияния домов отдыха!) Это не лечение в обычном смысле, а только толчок к самоизлечению. Только побуждение организма к тем действиям, которые он предпримет и сам, без указания и учения, если не угнетен чрезмерно («которые принципиально могли бы иметь место и без нашего воздействия на него»).
Итак, «новый принцип лечения»: не вмешиваться в ход болезни, а только следить, чтобы он был правильным,— для этого поддержать целебные силы. Или, как говорилось не в древности, но в старину, «вызвать целебную силу из дремоты». (Или, как получалось у Филатова, сыграть ей утреннюю зорю привычным для нее, у самой природы перенятым сигналом.)
Но разве к этому не стремились всегда и разве такая мысль сама по себе нуждается в том, чтобы ее отстаивать?
Похоже — нуждается.
Главный тезис основоположников медицины — что болезнь есть борение двух начал, болезнетворного и целебного,— не был забыт, но, как сказал тогда Мечников, «был оттиснут на задний план иным характером общего направления медицины...».
«Основной порок этого направления,— подхватывает (через семьдесят лет) Филатов, не упоминая о мечниковском докладе и, может быть, о нем не помня, но помня почерпнутое в Московском университете, — в том, что внимание врача переносится на пораженную ткань или орган или на микроба, в то время как организм в целом уходит из поля зрения врача...»
Уходит из поля зрения — человек.