Приходится думать не об избытке этих гормонов, а об избыточной чувствительности к ним некоторых тканей,— она-то, может быть, и достается по наследству. Впрочем, такое толкование не все неясности устраняет — еще остается предостаточно...
В Одессе экспериментировали с разными гормонами, с этими вот стероидными тоже. Но получить в эксперименте то роковое движение событий, какое стероиды способны спровоцировать в клинике, они, работая с этими гормонами, не смогли. И никто не смог, нигде. Не то давно была бы и модель глаукомы — стероидная!
А работая с адреналином...
А с адреналином тоже не так-то все просто.
В эксперименте он каким-то образом повышает тензию глаза, и это— ново. Но совсем не ново то, что он понижает тензию. Ну, да, ведь адреналин — лекарство от глаукомы!
И хорошее лекарство. Не для всех, понятно, хорошее; но тех, для кого врач, имея выбор, выбрал именно адреналин, совершенно не должны смущать эти эксперименты с адреналином.
Как и экспериментатора не смущает то, что вещество, понижающее тензию у больных при закапывании в глаз, вызывает у кроликов, при введении его другим путем и в дозах совсем других, нечто совсем другое. Хотя неясностей, кажется, и тут предостаточно...
И все-таки: при всех неясностях и со всеми оговорками, какие неизбежны, когда говорится о модели болезни,— все-таки удалась адреналиновая модель глаукомы? Об этом-то нельзя же спорить?
Можно...
Не все исследователи и вообще-то верят, что это осуществимо — создать модель глаукомы.
К тому же исследователи, которые захотели воспроизвести у себя одесский эксперимент, поначалу ничего не добились.
Так что одесские экспериментаторы поначалу попали в тягостное положение: известно, что в науке признаются только те открытия, которые могут быть повторены. В отличие от искусства, где только то и открытие, что неповторимо...
Утешали — кролики.
Тех-то первых десяти, внеплановых, давно нет, но другие — если старые — ведут себя, как те: результат повторяется. Роковое, гибельное движение событий — у немногих. Но гипертензия у них есть, стойкая и прогрессирующая. А кое у кого и сверх того кое-что, как мы убедились сегодня утром — с того и начали...
И пока идут споры о модели, идет работа с моделью: узнавая в ней болезнь — узнают из нее о болезни.
Что же узнали нового?
Вот теперь бы самое время прийти Елене Михайловне Аиповецкой...
Надо еще сказать вам, что сегодня убедительнее, чем когда-то, можно объяснить события в глаукомном глазу затрудненным оттоком водянистой влаги.
Правда, старые взгляды, что препятствие — плотина на ее пути — воздвигается в углу передней камеры, представились сомнительными, когда удалось этот угол увидеть. Он ведь хотя и лежит за прозрачной роговицей, но так лежит, что туда заглянуть на живом глазу нельзя; т. е. нельзя было, пока не были изобретены для этого специальные линзы.
Когда же осмотр угла передней камеры у больных глаукомой стал доступен и обычен, то и высмотрели, что препятствия, точно, есть, но только у части больных. У других (и таких больше) никаких видимых препятствий: угол открыт.
Но у них тоже, как показывает исследование тензии,— а способы исследования необыкновенно изощрились, теперь есть приборы, чутким перышком царапающие на ползущей бумажной полосе кривую, по которой можно определить, сколько влаги вырабатывается и как идет отток,— так вот, у других больных отток тоже затруднен.
Тоже, следовательно, есть препятствие — невидимое.
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52