И пока он жив для них, пока есть что у него брать, они неизбежно будут отбирать,— и отвергать, и опровергать.
Он сам призывал на свою голову споры: и этим порывом, опасным размахом деятельного утверждения своих мыслей, и тем, что не любил, когда с ним спорили.
Споры с учителем — неизбежны. Это ясно.
Но есть другая сторона дела.
Когда умер Филатов, а зам. директора Пучковская отказалась взять на себя директорство — отказалась решительно... тогда начальство повернуло так: ну, что ж, без директора не останетесь, дадим человека, пришлем.
Нет, зачем человечка — человека. Нет, зачем же безликого — с лицом. Не обидим институт имени Филатова!
И это означало, что институт имени Филатова останется на своем месте — но уже не филатовский институт. Это означало, что пресеклась бы его школа.
Под давлением этих соображений и под давлением товарищей, взволнованных этими соображениями, Пучковская... а было ей страшно! так страшно! до слез... перерешила.
Она взяла в свои руки — не ручки — дело Филатова, чтобы его продолжить. Она взялась сберечь школу. Взялась, зная, что споры с учителем неизбежны, что споры с учителем — это споры учеников, но бывают споры, а бывают распри...
...Слепнущий кролик сидел за дверью в картонной коробке из-под бакалеи, исподтишка мстительно подгрызая единство научной школы...
Я спросил (уж так оно вышло) несколько замысловато:
— Не кажется ли вам, что эти исследования по глаукоме могут прийти в противоречие со взглядами Филатова?
Ответ был:
— Ну, и что же?
И так широко, так уверенно, так неслучайно было это сказано, что я подумал: не впервые к ней приступают с такими вопросами.
А какого другого ответа я ждал?
Нет. Нет. Другого и не ждал... Потому и продолжается работа! Не то пришлось бы ее свертывать, отступая!
Скромный внеплановый эксперимент выдвинул дерзкое внеплановое сомнение. И что же? Оно поставлено в план. Липовецкая и Копп сейчас не по воспоминаниям, а в эксперименте сравнивают эту глаукому с теми гипертензиями: выясняют, есть ли принципиальная разница и в чем проявляется, если есть.
А есть ли она, нет ли ее, умолкнет ли сомнение или они придут к решительному противоречию со взглядами учителя... Ну, выводы в план не поставишь.
Поскольку же глаукомой занимается здесь не одна эта группа исследователей... Не выйдет ли такая закавыка, что выводы учеников — не совпадут?
У занимающихся глаукомой в 1-м отделении — клиническом отделении глаукомы (в старом «новом» корпусе) — положение самое невыгодное: свои взгляды они должны, не откладывая, обратить в поступки, когда пришел больной.
Как же они поступают?
Сначала исследуют состояние глаза, и материал для раздумий, который они при этом добывают, содержательнее, чем он был, скажем, двадцать пять лет назад.
У них и та упомянутая кривая на свивающейся бумажной ленте, с закрепленными в ее рисунке важными сведениями об условиях обращения влаги в больном глазу и создающемся в результате внутриглазном давлении,— кривая, нацарапанная чутким синим перышком за четыре минуты, пока датчик удерживали на глазу и своим десятиграммовым весом он сдавливал глаз, вытесняя влагу.
И другой датчик ставится на обезболенный глаз, и другой стерженек скребет по бумаге, оставляя на ленте в метр или полтора длиною череду красных волн: по высоте их можно судить о количестве крови, прибывающей в сосуды глаза с каждой пульсовой волной.
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52