Этот вопрос перед ними не стоял, потому что Филатов его перед ними не ставил.
Он знал, конечно, о такой гипертензии, которая держится не минуты и не месяцы — годы, но другие проявления глаукомы за нею не следуют, Не отрицая, что «такие случаи возможны» (каждому случаю — свое объяснение), он отстаивал тезис о гипертензии как решающем проявлении глаукомы, все другие объясняющем.
И он был не из тех, кто склонен пересматривать свои однажды провозглашенные взгляды.
Но также не из тех, кто склонен ограничиться провозглашением взглядов. Ты убежден? Действуй!
Он основал первый в стране противоглаукомный диспансер, он организовал массовые профилактические осмотры, убежденный: эффективно лечить глаукому — значит пораньше захватить гипертензию и устранить ее. Нельзя ждать, пока больной придет сам: будет поздно!.. Обследовали десятки тысяч людей.
Но многие из тех, у кого захватили гипертензию, так и не пришли лечиться от глаукомы. Тем лучше: заметь они у себя другие ее проявления — уж они не поленились бы прийти. Но как это понять?..
И своих учеников-исследователей он наставил на определенный путь. У них получалась в эксперименте гипертензия, и они понимали так, что это начинающаяся глаукома: разве это не одно и то же? А потом у них получилась экспериментальная глаукома, и пришлось спросить себя: разве они уверены, что это одно и то же?
Ученики увидели, что весь этот вопрос о гипертензии вне глаукомы нельзя вынести в примечания, набранные мелким шрифтом, как это делал учитель.
Он, исходя из своего тезиса и отстаивая свой тезис, действовал с таким напором, что в конце концов развилось, сказал бы я, повышенное внутритезисное давление.
И это замечательное свойство истинно деятельного человека: он сдвигает фундамент, на котором строит! Совсем того не желая, Часто того не замечая.
Итак, они спорят с учителем?..
Кажется, я начинаю понимать, почему она была так осторожна и воздержалась от выводов, выступая тогда в Москве, чуть ли не в том же конференц-зале, где двадцать пять лет назад выступил Филатов.
Начни она развивать мысли, которые мы сейчас развиваем — что ж, они могли бы встретить сочувствие у московских офтальмологов, но в какое странное положение это ставило бы ее по отношению к родному гнезду — к школе Филатова! Ее, младшего научного птенчика...
Ах, северянин или южанин — зябко на свете человеку, которого угораздило стать автором! Непременно так выйдет, что перед всеми виноват.
...Однако же у нее есть и свое время, которым я не могу распоряжаться как хозяин.
Еще только один вопрос к ней: я, может быть, недопонял.
Я кладу перед ней одну фотографию из тех, что она выложила передо мной.
— С этого все и начинается? У кроликов?
На фотографии — отек сетчатки.
Я понял так, что это и есть первое проявление экспериментальной глаукомы.
— Пока так получается. Но это, знаете, такое дело... Это надо еще здорово проверить!..
Спустившись со второго этажа, я в вестибюле столкнулся с Пучковской.
Это кстати: у меня теперь и к ней вопрос. О глаукоме, но не только о глаукоме.
О спорах с учителем.
Не так-то просто и спросить... И ответить, должно быть, тоже.
Они запомнили Филатова не идущим — летящим: фигура его в памяти — с хлопающими полами халата.
Таков был и в старости. Так и умер: торопился, оступился, рухнул... Умер через две недели от кровоизлияния.
Бег пресекся, и им осталось наследство: его мысли и замыслы, какими он пронес их через жизнь и какими они были к семи часам вечера во вторник, когда остановили часы...
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52