Споры на протяжении веков дали не так уж много бесспорного.
В результате: столько свидетельств, что истоки глаукомы лежат за пределами больного глаза — в больном организме, а лечили и лечат — глаз.
Закапывают в глаз капли, которые должны понизить, нормализовать тензию.
Все другие средства — например, бром, который Павлов советовал давать в тех случаях, когда нарушено равновесие процессов возбуждения и торможения... Ну да, ими тоже лечат, но обычно не надеясь только ими и вылечить.
Закапывают лекарства в глаз, дают лекарства внутрь, но хирургическое лечение, которое старее лекарственного и временами перед ним отступало, все-таки не отступило. И все-таки, самым надежным способом лечения глаукомы по-прежнему считается операция.
А операция заключается в том, что прорезают в наружной стенке глаза косое отверстие, ведущее в переднюю камеру, прикрывая его откинутой вначале и затем возвращенной на свое место слизистой — под нее и должна уходить водянистая влага; или раздвигают ткани внутри глаза — опять же с тем, чтобы образовать новый постоянный путь для оттока влаги из передней камеры. Или еще — это реже — прижигают током высокой частоты цилиарное тело (снаружи, через склеру), рассчитывая этим сократить выработку влаги, ее приток.
Словом, есть много противоглаукомных операций, но цель оперативного лечения всегда та же, что и цель лекарственного: устранить гипертензию.
Получается, что и не глаз лечат: стремятся только устранить признак болезни глаза.
Так и вынуждены действовать врачи, пока неизвестна причина болезни. Или причина известна, но нет способа впрямую противоборствовать ей. (Уменье приложить знание к делу — это не бесплатное приложение к знанию!)
Можно бы, правда, возразить, что гипертензия, какова бы ни была ее причина, сама становится причиной всего дальнейшего, что врач, устраняя это звено, прерывает цепь, и больному уже не страшно то худшее, чем страшит глаукома.
Но и с этим — да, и с этим тоже,— были согласны не все.
Я сейчас имею в виду спор между московским профессором Самойловым и одесским профессором Филатовым...
Январь 1952 года.
Филатов приезжает в Москву.
Это событие: он давненько не бывал в столице, он в ссоре — по разным поводам — со всеми московскими корифеями.
Через две недели у него день рождения. Дата не круглая, не юбилейная—77, но в Москве готовится чествование: Академия наук присудила ему золотую медаль имени Мечникова. Что ж, ради этого только и приехал?
Ну нет, не только; это уж заодно и кстати. Его приезд — событие, предвещающее события.
Окруженный учениками — у каждого доклад, ими, докладами, будет поддержан его, филатовский,— он приезжает на всесоюзное совещание по глаукоме.
Среди учеников — Шевалев с докладом о чрезвычайных раздражителях. Как раз те времена, когда они начинали...
Филатов хочет задать вопрос. Затем и приехал.
— Уместно было бы задать вопрос: что ценного дает концепция профессора Самойлова для практики, что противопоставляет он отказу от оперативного лечения глаукомы?..
Полно, так ли, не начинает ли Филатов с преувеличений? Как это — отказ от оперативного лечения!
Но как иначе понять профессора Самойлова?
Повышенному внутриглазному давлению он отводит подчиненную роль в развитии глаукомы. Уже давно он стремится повернуть внимание врачей к другому проявлению глаукомы — к отеку сетчатки, именно его считая главным. Отек сетчатки, говорит Самойлов, не вызывается гипертензией и не следует за ней — он ей предшествует. И определяет собою все дальнейшее.