Начались опыты с участием врачей и пробы в клинике: подбирали дозы, способ введения сыворотки — теперь вводили ее не внутривенно, а в глаз, под слизистую, с тем чтобы немедленно нейтрализовать образующиеся аутоантигены. (Вовсе ведь это не доказано: что они не образуются; не надо шарахаться.) И тут у одного кролика в опытной группе погиб глаз.
У одного из двадцати.
В контрольной группе — тоже двадцать кроликов — погибли глаза у девяти, так что этот один ничего не опроверг... Странно, что за мысль, почему же опроверг, нисколько!
Жалко кролика... Вот тут-то, вот этого — до отчаяния жалко. Но что за мысли!..
Окончив биофак и работая, Шульгина дважды пыталась (обстоятельства помешали; во второй раз — помешал Филатов) поступить в медицинский институт. Зачем? А просто чтобы стать врачом.
— Видите ли, работа экспериментатора не всегда приносит удовлетворение...
«А работа врача?» — хотел я спросить, но не спросил: вспомнил другой наш разговор.
Она рассказывала, как в первый день войны пришло в госпиталь и сказала, что хочет ухаживать за ранеными. «Вы нанимаетесь санитаркой?» — спросили у нее, а ее поразила ненужность вопроса: не все ли равно, как это назвать, она же ясно сказала, что пришла ухаживать за ранеными!.. А была уже аспирантка, не девочка.
Она вспоминает об этом с улыбкой, с удивлением перед собой, какою она тогда была. Ей, верно, кажется, что она с тех пор совершенно переменилась...
Ее сделали медсестрой,— и опять она посмеивается над собой, какую важность непомерную приписывала
своей работе: «Я выхаживаю раненых! А что пришел врач и сделал операцию — это мне казалось не так важным...» Но то, что она нужна, было несомненно. Вообще, быть с людьми и не быть полезной людям — разве это возможно?
И партизанская работа в оккупированной Одессе — приносила удовлетворение.
До этого она угодила в сигуранцу, румынскую контрразведку: у нее дома друзья собрали радиоприемник («нельзя жить оторванными от всего».) Пришли за ней, к счастью, не домой. Велели собираться; солдат ждал у двери. Она собралась: с неожиданным для нее самой, неожиданно снизошедшим на нее хладнокровием мелко разорвала и выкинула сводки, которыми были полны карманы. Ничего они и не доказали! Приемник успели разобрать до обыска, а комсомольский билет так до конца войны и пролежал в Бреме.
«Ни за что угодила, по глупости!» А потом, когда было б за что, была уверенность, что ничего не случится, потому что это были не порывы, а работа — с осознанной целью и обдуманными приемами. Работала по заданиям советской военной разведки вместе со старшей сестрой, химиком Натальей Сергеевной Шульгиной. Они погодки; это семья одесского врача.
Эти впечатлительные люди, которые за версту чувствуют ваше нерасположение или вашу ласку; находящие опору и отраду в чувстве юмора, но перед ложью, перед злобой — так бы выручило... хвать-похвать, нет его, чувства юмора, куда-то запропастилось; эти ранимые, с повышенной душевной чувствительностью люди, невероятно требовательные к себе и чаще недовольные собой, но неотделимые, неотторжимые от своего дела и, главное, от своего жизнепонимания,— они и есть железные люди.
А вовсе не те, которые с железными челюстями.
Жалко кролика. И тех, прежних, всех жалко. С ними работаешь, и они соработники твои как бы, но они не знают, зачем это все нужно,— ты один знаешь... И что для тебя, для человека, год, или два, или три...
Как посмотрит на тебя кролик: живешь ты без конца, и ты-то знаешь, к чему это все, так что ты-то, человек,— не страдаешь! Тебя-то — не жалко! Да и кто тебя пожалеет...
Ближние...
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48