Когда Филатов составлял проект своего будущего института и готовился к докладу в верхах, он самые обстоятельные и ревнивые обоснования припас для тех пунктов, в которых намечал устройство большого экспериментального отдела.
Он ждал возражений: зачем глазному институту столько исследовательских лабораторий? Зачем к одной узкой специальности, к одной ветви медицины приставлять столько других вётвей, чуть ли не все древо?
Он приготовил ответ: врачу нельзя замыкаться в рамках одной специальности. Не то будет скован в мысли и действиях — плохой будет врач. «Офтальмолог,— скажет он,—должен черпать свои знания и методы из всех областей науки».
В постановлении, которым учреждался институт, говорилось кратко, что в нем будет клиника на 100 коек и «необходимые лаборатории».
Сейчас здесь 450 коек.
И здесь большой экспериментальный отдел, где каждый сотрудник — удачливый, нет ли, расторопный или не очень, но по идее необходимый клинике слуга двух господ: работает для офтальмологии в какой-нибудь из областей медицины, биологии, физики...
Она шла по следам московских исследователей, и может показаться — ступала след в след, просто повторяя то, что сделали они; повторяя и применяя это, а к чему? К роговице! А к ней это применимо?!
Отсутствие сосудов — особенность, дающая роговице известную обособленность.
И есть, кроме того, барьер между кровью и глазом— гематоофтальмический барьер, который и весь глаз ставит в несколько обособленное положение в организме.
Барьер проложен, как полагают, в стенке мельчайших кровеносных сосудов, тех, что непосредственно осуществляют обмен веществ между кровью и тканями. Стеночка эта деятельна и бдительна: она регулирует доставку веществ в обе стороны и при этом, щадя ткани, отбирает: одни пропустит, другие, будь это чужеродные вещества, введенные в кровь, или свои же, но чем-то, хоть самую малость, необычные, сомнительные, — отвергнет и внутрь глаза не допустит.
Все это не ставит в обособленное положение офтальмологию; черпать для нее нужно отовсюду, из иммунологии тоже, но применять — с разбором.
Роговица живет своей медлительной провинциальной жизнью вдали от баз, где затеваются все эти битвы с пришельцами и перебежчиками — и от нее далеко, и к ней не близко. И даже при ожоге, когда такой перелом в ее жизни...
Пусть объявились аутоантигены. Но могут ли они из отдаленной и маленькой (много ли их там!) роговицы сенсибилизировать организм?.. Он не остался безучастен к несчастьям роговицы: были же эти сдвиги вдали от глаза при ожоге глаз. Но была ли взаимная безучастность преодолена настолько, что включились защитные механизмы и навстречу роговичным аутоантигенам плывут эти вытянутые, как торпеда, защитные белковые тела, снабженные ради такого случая сразу двумя греческими приставками: аутоантитела?.. Трудно сказать. И трудно представить.
Знающие люди говорили Шульгиной, что не стоит этим заниматься, время расточать. А себя она не считала знающей: в иммунологии она была тогда начинающей.
Все-таки она занималась этим: перед нею был заманчивый пример. Только что в Москве из остроумных экспериментов вышли не одни остроумные выводы, а вышло сразу лекарство!
Она тоже могла бы, в случае успеха, дать что-то полезное клинике. «Что-то сделать для людей» (ее слова).
Появляются аутоантитела или нет?
На то и эксперимент, чтоб искать ответы.
Эксперимент был такой.
На третьей неделе после ожога взяли у кролика кровь, отделили сыворотку и ввели ее внутривенно морской свинке.
Предполагается, что кролик при ожоге глаза все-таки был, вопреки всем сомнениям, сенсибилизирован роговичными аутоантигенами и к третьей неделе у него в сыворотке накопились аутоантитела.
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48