Теперь за науку-то вступаться нечего. Науку и так все почитают, и чем она «чище», тем больше почтения. Теперь молодой врач, встретив недавнего сокурсника, не спросит: «Где работаешь?», но: «В каком НИИ?» Врач же, который так и есть врач, это, ясное дело, неудачник. Яснее ясного...
А я хочу назвать знаменитый НИИ больницей и слово это подчеркнуть. Если оно, действительно, не зря обронено и подчеркнет умонастроение этого коллектива.
Я говорю Пучковской:
— У вас, строго говоря, больница.
Она озадачена. Насторожилась; едва ли не обиделась.
Тем выжидательно-терпеливым тоном, однотонным тусклым голосом, который у нее выплывает, когда чего-то от нее добиваются, чего она не понимает или не хочет, отвечает:
— Почему же больница. У нас институт клинического направления — верно.
Неужели она поняла так, что это конечный итог моих наблюдений: что здесь больница и ничего больше? Неужто ж не услышала, как это крепко прозвучит!..
Услышать-то, может, и услышала, но потом каждому умнику объясняй, что это не в том смысле, что они не выполняют научных планов или что оборудования для лабораторий уже не нужно... Крепко-то оно крепко, а нельзя ли — от хлопот — как-нибудь потише?.. Чую я этот ход мыслей — директорский!
Ладно, так и оставим: институт клинического направления; хотя такие слова выходят в другое ухо и, во всяком случае, лозунгом не звучат. Ладно, обойдусь без лозунга.
Вместо этого (в отместку!) я расскажу вам, как сама она, Пучковская, сбежала из лаборатории в больницу.
Ей-богу, сбежала.
Она появилась в Одессе после той киевской аспирантуры в качестве гистолога — экспериментатора и теоретика. И в этом качестве Филатов ее оценил; настолько, что решил поставить во главе всего экспериментального отдела института. И никто, кажется, не возражал; кроме нее самой: она хотела в клинику.
Было это не сразу после аспирантуры, а уже и после войны. А в войну она работала в глазном отделении фронтового эвакогоспиталя (Начальником; но всего, вместе с начальником, было их там, глазных врачей, двое — на двести раненых). Она стала, наконец, врачом!
И она думает — она говорила мне, что кто уже стал врачом не просто по званию, кто лечил и вылечивал, тот никогда, ни за что от лечебной работы не уйдет.
(А я вижу, что бывает по-разному: один ни за что, другой с охотою. Но я рассказываю об этих людях не в укор каким-то другим, которые будто бы отошли от единственно важного дела. Я просто рассказываю о людях, которые не изменили себе.)
Она как-то тихо переупрямила Филатова и вместо всего экспериментального отдела получила одно клиническое отделение (6-е). И никто с восторгом-то к этому не отнесся: она не принадлежала к «своим», к «старой гвардии», как хирурга ее знали мало, к ней присматривались; никто, кажется, не замедлил бы выставить ее дела в том ярком свете с одного боку, когда тени становятся громадными.
Она поставила себя в трудное положение. Что же делать! Она и раньше не хотела, а теперь и не могла ограничиться лабораторией.
А ограничиться клиникой — могла бы?
Как было вчера: она занялась с утра в лаборатории, а клиника — ждала...
Вообще говоря, клиника никогда не ждет.
Практическая медицина — изобретательство и искусство — всегда полагалась на собственную память, сообразительность и чутье, а вовсе не сидела в прихожей у науки, ожидая указаний, как ей быть, т. е. быть ли ей.
Практика ждать не может.
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48