Кому это надо доказывать?
А тем, которые в НИИ и оттого в упоении, и тем, кто завидует,— он замечал эту зависть врача-практика: «Там, мол, вон за тем забором, прекрасные деревья, на которых расцветают чудные цветы нашей науки, притом украшенные и взлелеянные формулами математики, этой явно научной дисциплины...»
Что же, он желал, чтобы врач занимался своим ремеслом и смиренно проходил мимо забора, за которым наука?
Нет и нет, разве это похоже на Филатова? Никакого смирения и никакой узости, напротив, но цель-то все-таки определенная,— старый врач только и желал напомнить товарищам, что они медики и «должны направляться к определенной цели, которая в конечном счете заключается в профилактической и лечебной борьбе с болезнями органа зрения».
Ждал ли он практической пользы от каждого научного исследования? Не ждал. Но желал, чтобы наука, в клинике начавшись, в клинику и возвращалась.
Он желал, я думаю, чтобы и наука не обращалась в ремесло, чтобы человеческое содержание из нее не исчезало.
И филатовский институт — клинического направления, т. е. держащий направление к клинике. Работая по обе стороны помянутого забора, они над тем, в сущности, и работают, чтоб не было глухой стены.
Оттого и мы, стараясь разобраться во взаимных отношениях практики и науки и для того переходя с одной стороны на другую, то натыкались на преграду, то проходили легко: не всюду рубеж проводится резко.
Порою он пересекал бы творчество одного человека.
Где все-таки прикажете считать директора института: среди врачей или исследователей?
Правда, есть внушительное слово «клиницист», которое как раз и подразумевает сочетание в одном лице того и другого; как и слово «клиника», когда оно написано на вывеске, подразумевает искомое слиянье науки и практики. Но у каждого учреждения свое лицо, уж не говоря о человеке! Кто о действительности судит по вывескам... ну, тот все знает.
А мы-то с вами не знаем: мы только хотим знать. Для того мы здесь. И здесь мы изучаем некоторые порубежные конфликты, порожденные, как мне думается, именно серьезными, полными тревоги требованиями и к лечебной, и к научной работе.
Кстати, доктор Непомящая (она врач и научный сотрудник, так и по должности, и по сути) собиралась показать мне не вылеченных больных, нет; у нее что-то крупное затеяно на животных. Кажется, она решила выяснить...
Почему!
Детский вопрос, который взрастил человечество! Он повторяется и повторяется, с той же детской непрерывностью и настойчивостью, усложняясь и усложняясь,— и это при неразговорчивости матушки-природы, которая, как видно, держится по отношению к нам известного родительского принципа: «Много будешь знать — скоро состаришься...»
Но настойчивость превозмогает, и мы получаем ответы — все более и более точные.
Одно только сомнение и остается: а как все-таки поступить, возвратившись в клинику?
Наука подсказывает, но она не досказывает. И никогда не доскажет.
Знания подсказывают, а как поступить — скажет одна совесть. Больше некому.
Я зашел за Непомящей в б-е отделение, но мы разминулись. И никого нет в ординаторской.
Комната наполнена солнцем и пуста.
В блистающую белизной фаянсовую раковину бережно уложены цветы. Пригибая один алый лепесток, мерно капает капля из нарочно оставленного крана. Она медленно накапливается и — кап.
С секундным отставанием проворно съезжает вниз по вогнутости фаянса тень капли.
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48