Ни одна из теорий биологического действия излучений не подошла Ковалеву для объяснения его экспериментальных данных: лучевая катаракта не укладывалась в эти теории. Так что пришлось — а что поделаешь! — вырабатывать новый взгляд, который объяснил бы, конечно, не только лучевую катаракту, но охватывал бы все известные проявления лучевого поражения.
Пришлось и ими заняться. И этим-то — не быстрым— путем он пришел к тому пониманию проблемы, которое обозначено в заглавии его книги: облучение повреждает определенные функции клетки, т. е. парализует ее способность производить определенную работу, но если и пока условия таковы, что этой работы от нее не требуют, она живет и кажется здоровой.
Так сложилось широкое теоретическое исследование, которое, правда, никаких прежних теорий не опровергло и не заслонило...
Здесь больница.
Они лечат людей и хотят и обязаны вылечить каждого. Это пока не удается — чтоб каждого...
И непрерывные, требовательные, постоянно усложняющиеся «почему» клиники толкают их все дальше от клиники — не бойтесь, не уйдут: прикованы! — все дальше от практики, к постоянно усложняющемуся эксперименту, к теории.
Они отовсюду черпают знания и методы. Но всюду, куда ни обрати вопрошающий взгляд, к юным ли, к возмужалым наукам, — у любой из них столько собственных «почему»... Черпать! Как будто там подземные ключи бьют! Там ведь тоже по каплям наполняемые сосуды. И в конце-то концов, наверное, сколько сам туда добавишь — столько и почерпнешь...
Как бы то ни было: заимствуя, если есть где, и прилагая, если приложимо, узнавая, когда не знаешь, или открывая, когда неизвестно, — а на свои вопросы им самим и отвечать.
Здесь научный институт.
Если однажды поутру вы увидите Мучника, который идет не от ворот, как все, а возвращается оттуда откуда-то,— знайте: это он из вивария; там и ночевал, близ своих подопытных.
Сцепив руки за спиной, он идет не спеша и как бы подтверждая каждым своим шагом, что не спешит и спешить не намерен.
Он не спеша говорит, расчлененно, как бы по пунктам, излагая свои соображения и порознь, внятно выговаривая слова.
Тем приглашая и слушающего — выслушать, вникнуть и не спешить — ни с возражениями, ни с согласием.
Вы видите, вы поняли, какой это человек? Выдержанный, систематичный, сухой...
И я вижу.
С уважением, и больше — с завистью смотрю я на эти прекрасные доспехи. Нет, он действительно и рассудителен, и сдержан, так и есть: панцирь, который мы носим, с годами становится кожей.
Но тот порывистый юноша, каким я не знал его,— это тоже он.
Та же вдруг в глазах опасная ирония.
И те же молодые привязанности... Скажите при нем одно только слово — театр, — и вам передастся напряжение, каким он заряжен, когда такой же сдержанный, не спеша, он входит в белый с золотом зал одесской оперы.
И то же, как смолоду, отношение к науке... Пора бы и свыкнуться, а?.. Но с теми же нетерпеливыми мечтами и с той же несокрушимой честностью входит он к себе в лабораторию.
Его первая привязанность, страсть, которая определила жизнь, — это эксперимент.
С недоумением и жалостью, почти брезгливой, смотрит он на ученых, которые не доверяют эксперименту и не любят экспериментировать. А любят только обобщить, сравнить, сосчитать!.. О, он не спорит: каждому свое...
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48